Трансляция с площади

Яндекс.Погода

prokuratura nemana

baner5

2017 investplan

 

lisnii kabinet

Антон Алиханов: большое интервью

«В воспитании нет одного правильного рецепта» 
О СТАРШИХ РОДСТВЕННИКАХ И ДЕТСТВЕ

— Давайте сначала поговорим о ваших старших родственниках. Кем были ваши бабушки и дедушки? Где жили? Чем занимались?

— Около 1866 года мои предки по греческой линии ощутили в очередной раз, что такое турецкое иго, решили перебраться в более удобное место, где можно сохранить жизнь и здоровье. Они попросились в подданство к Александру II, собрали все свои пожитки и на повозках двинулись в сторону Российской империи. Им тогда дали землю в аренду в Грузии, и они там поселились. Они были каменщиками, а в Грузии тогда активно шло строительство храмов, работа была и они выкупили землю, на которой жили. Так мои греческие предки перебрались в Россию.

Папа у меня наполовину грек, наполовину донской казак. Бабушка моя, Валентина Андреевна, царство небесное, в этом году умерла. Мама наполовину грузинка, наполовину русская. Мой дед, у него такое было имя интересное — Тейран, но звали его в быту Жорой, кстати, у грузин это распространено: домашние имена и официальные. А бабушка, мамина мама, она жила на границе Калужской и Тульской областей в городе Тарусе. Она тоже переехала по распределению после окончания института в Абхазию, собственно, где познакомилась с дедушкой и вышла замуж.

— Какие-то у вас есть яркие воспоминания из детства о деде, о бабушке?

— Одного деда — отца моего отца — я, к сожалению, не застал. Он умер, когда папе было 19. А вот деда Жору, застал совсем чуть-чуть. Помню, захожу в бабушкин двор, он сидит на лавке в коричневом свитере, мы с ним сидели, разговаривали… Но он умер, когда мне года 4 было. Я очень хорошо помню день похорон… Первый раз тогда столкнулся со смертью, но испуга или страха не было. Я помню, как люди деда провожали, их было очень много.

А потом, конечно, я много чего помню из жизни в Сухуми, с 2 лет уже яркие воспоминания. Наш замечательный ботанический сад, помню, как с ребятами из детского сада нас водили смотреть мультики в кинотеатр. По-моему, он назывался «Комсомолец». Там шли мультики с грузинской озвучкой, я сидел, ничего не понимал. Еще помню, у меня была воспитательница в детском саду, которая говорила про Ленина «дедушка Ленин», а я отвечал: «Это не мой дедушка, у меня другой дедушка. У меня деда Жора дедушка».

— О чем вы с дедом разговаривали? Чему он вас учил? Может быть, осталось в памяти какое-то жизненное правило или фраза?

— Я был слишком маленький для наставлений. Дед болел и умер от рака. До самого последнего момента он любил землю, делал вино, обрабатывал сад — и любовь копаться в земле мне тоже присуща. К сожалению, у меня сейчас такой возможности пока нет, но я надеюсь, появится когда-нибудь…

— А бабушка чем занималась?

— Бабушка — модельер. Она руководила ателье, не помню, как оно называлось, такой большой комплекс, все эти швеи, закройщицы и так далее. Серьезная работа, она была основным добытчиком, кормильцем. А дед был историком, преподавал в школе.

— Еще какие-то воспоминания остались от того периода?

— Помню, как меня учили плавать. Отец привез из Москвы секционный круг, а он то ли прокололся, то ли еще что-то, мама меня затащила: «Давай потихонечку, давай будем учиться», и просто бросила, говорит: «Все, давай, плыви». Пришлось поплыть. Так что получилось, спасение утопающих — дело рук самих утопающих, то есть плыви или придется утонуть.

— Теперь, когда вы уже сами отец двоих детей, можете сказать, что это основной принцип воспитания?

— Не единственный, конечно, но один из основных. Но применять его нужно осмотрительно. Я учу детей самостоятельности. Мне кажется, это правильно — предоставлять свободу, возможность выбора, это воспитывает больше, чем какие-то советы и постоянные наставления.

— А где граница между свободой, при которой ребенок развивается, и безопасностью, чтобы с ним чего-то не произошло? Как пройти между этими полюсами?

— Мне кажется, что тут нет одного правильного рецепта. Понятно, что ребенка нужно учить каким-то универсальным вещам, чтобы он защищал себя сам. Не знакомился с какими-то людьми на улице, не реагировать на какие-то предложения: «Возьми конфету, мальчик» и так далее. Нужно научить базовым вещам — чтобы круг безопасности был понятен самому ребенку, а уже потом предоставлять свободу.

— Ваше самое яркое воспоминание об отце?

— Из детства много приятных воспоминаний. Отец начал приобщать меня к спорту, в 3 года он меня повел на гимнастику. Помню, как смотрел на него и прыгал на батуте, было страшно. Еще в баскетбол мы заходили играть, огромный зал, просто огромный, я пытался там чего-тозабрасывать в корзину, А после спорта мы с отцом шли, тогда такие наклейки всякие мультяшные, «Чип и Дейл», мы их покупали, а я потом клеил эти наклейки на буфет.

— Отец был строгим, наказывал вас?

— Нет, он не был очень строгим. Хотя один раз, я помню, когда мы с братом двоюродным сидели и играли в «Денди», он нам что-то говорил, а мы внимания не обращали. Отец взял приставку и разбил. Нам одного такого случая хватило, чтобы быстро пересмотреть свое отношение к старшим. Если отец наказывал — то всегда за дело. Не было такого, что мы не понятно за что получали. Я и сейчас считаю: если ты какое-то наказание вводишь, человек должен понять за что, потому что иначе наказание ничего кроме агрессии, обиды и потайной злобы не вызовет.

— А какую роль в семье играла мать?

— На самом деле, мама с точки зрения воспитания более серьезную роль занимала. Образование, музыка, язык — полностью ее заслуга. Отец больше мотивировал, а мама именно осуществляла оперативное руководство, наказывала тоже она.

— И на гитаре вы играете благодаря ей?

— Да, благодаря ей. А вот на пианино, к сожалению, не играю, она дала слабину, когда я сказал, что не хочу. Она сказала: «Ладно, не будем». С братом моим она уже эту ошибку не повторила.

«Смешанные чувства, когда ты теряешь свой дом» 
О ГРУЗИНО-АБХАЗСКОМ КОНФЛИКТЕ И ПЕРЕЕЗДЕ В МОСКВУ

— Как у вас в семье переживали ситуацию грузино-абхазского конфликта и вообще распад Советского Союза? Как обсуждали, что говорили по этому поводу?

— Я помню, как папа шутил о Грузии, Абхазии и греческом Понте. Я имею в виду, Черноморье у греков называлось в древности «Понтом». Отец подшучивал над друзьями: «Ребята, что вы ссоритесь, это вообще греческая земля». Ему говорили: «Молчи, езжай в свою Грецию», или еще что-то. Сейчас эти люди уже матерые мужики, кому-то за 50, за 60, они говорят: «Да, Андрюха, прав ты был».

Что касается Советского Союза, то его распад был в прямом смысле слова геополитической катастрофой. Так это в семье и воспринимали. Никаких позитивных оценок этому событию я точно никогда не слышал. И для нашей семьи это было временем испытаний, как я думаю, для всей страны. Я помню голодные периоды, помню, когда мы приехали в Москву, была история с гуманитарной помощью, какие-то там сосиски иностранные, которые раздавались где-то. Для нас это было временем перелома. И хорошо, что мои родители были еще достаточно молодыми людьми, чтобы встроиться в новые условия. Я понимаю, что люди, которые были чуть старше, другого поколения, часто не успевали за скоростью изменений и иногда оставались на обочине жизни. Эти события много жизней и судеб сломали.

Я, кстати, думаю, что-то похожее у калининградцев по ощущениям было. Конечно, здесь никакого военного конфликта не было, но область в один момент оказалась в окружении недружелюбных соседей. Я бы это описал как чувство, что тебя забыли или оставили где-то, поезд уехал, а ты остаешься один со всеми этим проблемами. Происходит космический сдвиг, а ты один перед всей этой махиной, и не понимаешь, что можешь ему противопоставить. Думаю, абхазская ситуация, когда мы с семьей бежали от военных действий, и то, что происходило в Калининградской области, в чем-то похожи. Здесь многие также пытались найти какую-то точку опоры — и не находили.

— Расскажите о переезде из Сухуми в Москву.

— На самом деле, родители начали готовиться задолго до того, как начался этот конфликт. Мама заканчивала ординатуру в Москве и как раз по врачебной линии нашла там работу, мы начали документы оформлять, нужно было продать дом и так далее. Но ничего сделать не успели. Помню момент, когда мама зашла во двор, это был, по-моему, август, и сказала, что танки вошли. Мы, наверное, дней десять так прожили, слушали свистящие пули над домом.

Потом переезжали все вместе, сверкая пятками, не успев особо ничего собрать, думали, что, может быть, вернемся, успеем чего-то перевезти, но потом ситуация развернулась в обратную сторону и вернуться не было никакой возможности. В общем, мы решили, что нам это легче не делать, поэтому очень много чего пропало. Самое обидное, что пропали практически все фотографии, почти весь семейный архив. Очень обидно. С тех пор никто из нас там ни разу не был: ни на могилы не сходишь, ничего.

— Сейчас вы какие чувства испытываете по этому поводу? Хотели бы туда приехать, посмотреть, как там сейчас?

— Смешанные чувства, честно говоря. Сложные, смешанные чувства, когда ты теряешь свой дом. И вот ты приезжаешь, знаешь и понимаешь, что это твой дом, но там живут чужие люди. Я, если честно, боюсь в какой-то момент потерять контроль, поэтому, думаю, приезжать туда не стоит.

— Когда вы ехали в Москву, вас там ждал кто-то? Готовили вам место?

— Нет. Мы жили — восемь человек — в однокомнатной съемной квартире: я, папа, мама, тетя с мужем, их сын и две бабки. Потом родственники сняли квартиру себе, переехали и стало немножко посвободнее.

— Как быстро отцу удалось найти себя в Москве? Пришлось, наверное, переквалифицироваться?

— Отец хотел заниматься баскетболом, он играл за сборную Абхазии, и ему больше всего импонировала работа тренера. Но, к сожалению, в 90-е годы тренер по баскетболу вряд ли мог что-то принести своей семье, поэтому выбирать не приходилось. Тогда в Москве отец долго искал работу, пробовал то одно, то другое. Но потом устроился на мясокомбинат и занялся торговлей мясом.

«Сын — это гордость, дочка — сладкий комок любви»
О СЕМЬЕ, ЖЕНЕ И ДЕТЯХ

— Как вы познакомились с женой?

— На дне рождения нашей общей знакомой. Она была старшего поколения, и там был отдельный стол для молодежи. Там мы и встретились. У нас было соревнование с одним человеком, Александр его звали, мы боролись за внимание Даши. Понятно, танцевали, еще что-то. И вот там была какая-то рыбная такая большая тарелка, там лежали какие-то раки маленькие. Она смотрела на них, и я говорю: «Даша, хочешь, я их почищу», она отвечает: «Давай». И вот, я помню, исколол себе все руки, они прямо были разодраны. Потом вспоминали этих раков. После этого на презентацию какой-то книги сходили, а там одно свидание, второе, третье, и так пошло-поехало. То есть ту битву за расположение Даши я выиграл, как-то забил Александра в смысле активностей, поэтому внимание было обеспечено мне.

— Вы работу с Дарьей обсуждаете?

— Нет, сейчас вообще нет. Когда я был вице-премьером, изредка что-то рассказывал, какие-тоглобальные вещи, а сейчас практически не рассказываю, может, совсем изредка. Честно говоря, так устаешь от работы, что обсуждать ее дома совершенно не хочется.

Мы стараемся о каких-то других вещах разговаривать, про детей, какое-нибудь кино обсудить, в театр начали более активно ходить, семейные какие-то вопросы.

— Представьте, что у вас появилось свободное время и можно провести идеальный день с семьей, как бы он прошел?

— Такие дни бывают: воскресенья я стараюсь посвящать семье, хотя тоже не всегда получается. Мы собираем наших спиногрызов, хотя это и очень тяжело — они постоянно бунтуют, бегают туда-сюда, но мы все вместе завтракаем, а потом с боями одеваемся. Едем обычно на море, если хорошая погода. Потом еще куда-нибудь, гуляем на природе, играемся, бесимся: футбол, фрисби, Андрюха любит играть, научился. Потом обедаем, они обычно засыпают в машине, виснут на ремнях безопасностях, спят, сопят. А вечером тоже куда-нибудь ходим, сейчас стараемся их водить во всякие детские места, в парки развлечений, в музеи, на спектакли. Полина и Андрей пока не очень усидчивые, но мы будем приучать.

— Вы можете сказать, что семья — это смысл жизни?

— Конечно! Семья — это очень важно! Хотя я очень люблю свою работу, вот именно работать, пахать, вкалывать, мне это импонирует: сидеть до 12 часов ночи, еще что-то, это не проблема. Но хочется, конечно, иметь смысл, ради которого ты все это делаешь.

Как помните, у Курта Воннегута «Галапагосы», там история про то, как человечество превратилось в тюленей… Все, что ты оставляешь после себя — это гены. Мне кажется, это ключевое: продолжение себя, твои дети. Собственно, мой отец тоже отдавал меня на восточные единоборства потому что когда-то сам хотел заниматься карате. Он все время сбегал со своего баскетбола, заниматься запрещенным карате, тренер потом его за ухо возвращал, вот он меня и отдал на восточные единоборства. Я воплотил какие-то его мечты, тоже самое, наверное, с моими детьми будет, хотя еще раз скажу, как-то ломать и говорить им: «Нет, ты будешь заниматься этим, потому что я так хочу» — этого не будет.

— Главное, чему вы хотите научить детей?

— Ничего не бояться, не в том плане, что быть безумным в каких-то вещах, а, наверное, просто быть бесстрашными, рисковать, если что-то не получается, никогда не опускать руки. «Вставай снова и снова, пока не станут львами агнцы», что-то такое.

— Вы своих детей ругаете?

— Практически нет.

— Потому что мало бываете дома или потому что не за что?

— Нет, конечно же, есть за что. Но сына, Андрея, я, наоборот, стараюсь как-то поощрять, хвалить, стимулировать, чтобы он что-то делал, буквы, цифры учил. А дочку, Полинку, я вообще практически не ругаю, хотя она уже такая шкода, пользуется этим, брата подначивает. У нас мама арбитр между ними, чтобы не было каких-то перекосов.

Мне кажется, отцам в этом смысле проще. Отец — добрый, к нему всегда можно прийти, он всегда поддержит. А мама — более строгая, она наказывает. В семье моих родителей, во всяком случае, так было. То же самое получилось и в моей семье. Даша может где-то прикрикнуть, где-то шлепнуть по попе Полинку, если она заиграется.

— Вы можете сказать, что к сыну у вас одно отношение, а к дочери — другое?

— Я не могу сказать, что кого-то больше люблю, но сын это гордость, желание, чтобы он был лучше тебя, успешнее и так далее. А дочка — это сладкий комок любви, она у меня еще и голубоглазая блондинка, красотка.

— Что больше работает при воспитании детей — наказание или поощрение?

— Мне кажется, что надо миксовать. В мои школьные годы мама раз в два месяца устраивала такие бодрящие процедуры: вдруг внезапно начиналась какая-то проверка, она залезала глубоко внутрь того, что я делаю, как учусь, где чем занимаюсь, обычно находила какие-то недостатки, довольно жестко меня отчитывала, делала замечания. Но это были такие полезные процедуры, я потом сразу мобилизовался, месяца на два меня хватало, чтобы быть в собранном состоянии, потом опять повторялась бодрящая процедура. До 8 класса включительно она меня постоянно так контролировала.

— Можно ли сказать, что у вас в семье есть какие-то традиции, которые пришли из вашей родительской семьи, и теперь вы уже повторяете и следуете им?

— Мне кажется, что я сознательно пытаюсь повторять отцовский подход, который он по отношению ко мне применял: не наказывать, не кричать, а быть справедливым и добрым, человеком, который постоянно поддержит, и не будет за что-то критиковать, а, наоборот, поможет, расскажет, обнимет, который хочет защитить.

— Сейчас, когда вы врио губернатора, получается общаться с родственниками?

— Конечно, сейчас времени меньше. Но у нас есть чат в WhatsApp, там мы переписываемся все время.

«Приходится выбирать жертву, чтобы это стало уроком для всех» 
ОБ ОТНОШЕНИИ К РАБОТЕ И ПРАВИЛАХ УПРАВЛЕНИЯ

— Вам часто хочется вспылить? Не только в семье, а вообще по жизни.

— Да, но я стараюсь себя контролировать. Не всегда получается. Дело в том, что иногда те вещи, которые хочется сказать, чтобы быстро донести мысль, не совсем совместимы со статусом говорящего, поэтому здесь надо немножко моделировать. Мне кажется, сейчас получается лучше, чем несколько лет назад.

— А что вы делаете когда хочется вспылить? Делаете глубокий вдох, закрываете глаза?

— Меня сейчас научили дышать животом, выдыхать. Конечно, бывали ситуации, когда я говорил что-то на волне эмоций, а этого делать не надо было. Но я стараюсь находить смелость отыграть какие-то вещи назад, не боюсь признавать ошибки. Меня один знакомый учил: «Никогда не принимай решения, когда на тебя давят». Лучше подумать, посчитать, принять решение только обдуманно, так чтобы это было железобетонно, потому что откатывать обратно — не совсем верно с политической точки зрения.

— Злитесь, когда на вас давят? Или раздражаетесь? Просто терпите?

— Смотря, что это за давление. Если говорить о попытках склонить к чему-то незаконному, шантажировать — не важно, в политике или нет, меня это не просто раздражает. Я начинаю относиться к человеку как к врагу, обязательно это запоминаю, даже если приходится уступать, вынашиваю план.

— В каких ситуациях человека стоит простить?

— Вообще, конечно, прощение вещь хорошая, прощение, кооперация, но, к сожалению, не все это понимают. К сожалению, многие люди доброту и прощение принимают за слабость, поэтому приходится выбирать жертву, чтобы это стало уроком для всех.

— А самому часто приходится оказывать давление?

— Да. Опять же здесь важны мотивы. Не хочу из себя святого строить, но мое давление часто преследует какую-то государственную задачу и цель. Например, чтобы смогли, например, быстрее построить мост. Расскажу историю с Деревянным мостом и Высоким мостом. Приглашаю коллег из компании, которая их ремонтом занимается и говорю: «Ребята, у вас же подрядов уже на миллиард. Вы же хотите наращивать свое присутствие в Калининграде? Так надо тогда прислушиваться к нашим просьбам! Мы же не просим нам помогать, помогайте людям, быстрее мост достройте. Значит, работайте в три смены, круглые сутки работайте». Обычно такого разговора хватает, чтобы люди все поняли.

— Есть такое мнение, что если руководитель публично устраивает разнос то это, скорее, слабость, потому что вся непубличная коммуникация проиграна. Вы как относитесь к такому мнению?

— Первый мой разнос, когда устроили разбор Федеральной целевой программы, был, скажем так, для публики. Понятно, все, что я сказал, было сказано внутри, просто мне казалось важным показать, почему этот человек сейчас находится под ударом, и, скорее всего, мы его уволим.

У нас же политика — вещь публичная, перед тем, как мы принимаем какие-то кадровые решения, нужно показать общественности, почему мы это делаем, за что увольняем кого-то. Поэтому приходится иногда такие вещи публично устраивать, чтобы показать общественности смысл собственных решений.

— Вы провоцируете людей?

— Я, скорее, экспериментирую, смотрю, как люди будут себя вести, какие варианты предложат, и так далее. Подчиненным надо давать определенную свободу, что самому все не объять, никакой головы не хватит. А, потом, мое мнение — не всегда лучшее из того, что может быть предложено. В этом смысле я, когда общаюсь с подчиненными, стараюсь больше молчать и слушать.

— Какой набор принципов, правил, что нужно делать, чтобы люди вас слушали? Не просто слушали, а выполняли именно то, что вы от них просите, это же частая проблема — ты говоришь, как надо делать человеку, он делает, как умеет. Как уйти из этой ситуации?

— Личным примером показывать. Не нарушать правила, принципы и границы, которые сам обозначил. Если ты начинаешь сам пренебрежительно к ним относиться, то и люди понимают, что этих правил нет, они формальны, а на самом деле мы живем по другому совсем. Но я стараюсь исповедовать принцип: наше да — это да, наше нет — это нет, все остальное от лукавого.

Когда мы общаемся внутри команды не надо искать каких-то потаенных смыслов, еще чего-то. Меня, конечно, раздражала эта история в первое время, когда члены команды пытались конкурировать за близость к телу: кто чаще заходит, кто что кому сказал. Я говорю: «Слушайте, ребята, мне вообще все равно. Ты зампред, министр, еще кто-то, какая разница». Для меня очень важно содержание, а когда мы начинаем меряться статусами, это всегда начинает сказываться на работе, ничего хорошего тут я не вижу и слежу, чтобы в команде такого не было.

Внутрикомандное общение на первых порах было очень сложное, они друг с другом практически не взаимодействовали. Например, я начинаю оперативку, беру какую-то проблему, и два человека начинают друг с другом спорить, ругаться. Приходилось их прерывать. У меня в кабинете не место для ругани. Я не могу быть постоянно модератором и арбитром. Члены команды могут не соглашаться друг с другом, но мне должны принести готовые варианты, а количество вещей, о которых не договорились, максимально схлопнуть, сузить.

— Надо больше доверять коллегам, или брать все на себя?

— На первых порах, понятно, стараюсь все контролировать сам, но это быстро проходит. Со временем начинаешь человека чувствовать: понимает он, что ты ему говорил или нет, если понимает, постепенно отпускаешь, больше доверяешь.

— Чем отличаются трудности, с которыми вы сталкиваетесь сейчас, на посту врио губернатора, от того, с чем приходилось иметь дело при работе в федеральных министерствах — Минюсте и Минпромторге? И чем отличаются ваши реакции на эти трудности?

— В Минпроме я, например, много людей увольнял. Часто стояла задача уволить человека быстро эффективно и с наименьшей потерей времени. При работе врио такие задачи тоже возникают. Но там я мог пренебрегать общественной реакцией, потому что это было сугубо внутреннее дело, а здесь так поступать нельзя. Сразу же начнутся какие-то интерпретации, слухи, сплетни.

Я первое время этим пренебрегал, думал: «Пусть думают, интерпретируют, что хотят». Но потом увидел, как объясняли какие-то мои слова и кадровые решения — просто за голову хватался: откуда это? Кто это придумал? А все от того, что сам не проинтерпретировал, ничем не заполнил пустоту — и в этой пустоте начинают рождаться какие-то легенды.

Каждое твое действие должно быть объяснено, растолковано. Отсутствие смыслов, содержания — очень опасно.

— Можно ли сказать, что вы на этом посту уже успели усвоить какой-то важный урок? Если да, то какой?

— Их много было, на самом деле. Пост временно исполняющего обязанности губернатора — новая для меня вещь, потому что она связана с очень серьезной публичностью, с высокой ответственностью за слова. В этом смысле из финансиста, экономиста приходится становиться человеком, который должен генерировать смыслы. Это совсем другой уровень ответственности — ты такая идеологическая машина, которая должна содержание рождать для людей, а это очень сложно. Как раз в такие моменты я остро чувствую, что мне только 30. Ведь всем этим людям, которым от 0 лет до 100, нужно что-то рассказывать — и так, чтобы они в это верили, стремились к чему-то, шли за тобой. Это очень тяжелая работа.

— Но вы же честны сами с собой?

— Да, я уже как-то говорил, это тоже из отцовского, что никогда не надо ничего бояться. Если ты за собой не чувствуешь никаких грехов, всегда надо идти вперед, переть буром и не останавливаться.

— Было ли у вас чувство, что если бы в какой-то момент карьеры приняли другое решение, то не были бы сейчас врио губернатора? Были бы чиновником среднего звена: поменьше денег, поменьше власти, зато и публичности меньше, спокойная жизнь. Мысли и сожаления такого рода появлялись?

— Понятное дело, такие мысли были. Но я ни о чем не жалею. Не надо никогда ни о чем жалеть, надо просто для себя делать выводы. А я не жалею о том, что произошло. Мне кажется, это подарок за труды, за все, что со мной до этого происходило. Я в любой ситуации стараюсь делать максимум того, что нужно, что должен. Я уже как-то говорил: мне кажется, принцип в работе один — ты должен работать так хорошо, чтобы ни у кого не возникало никаких вопросов, почему выбрали тебя, просто надо пахать, быть самым-самым, все время самосовершенствоваться, саморазвиваться.

— Было ли что-то, что у вас вызывало серьезные внутренние противоречия в начале работы врио — и с чем вы потом справились бы?

— Я просто понял, что раздражаться не надо. Меня все постоянно раздражало, я не понимал количества и масштаба интриг, закулисных игр и разговоров. Я очень наивно думал: «Работаешь и работаешь, все хорошо». А потом вдруг понял, что накапливается и надо мной нависает большой пласт проблем — и с ними надо что-то делать. А для этого нужно встречаться с какими-то людьми, разговаривать с ними. И вот разговор идет, а ты сидишь и думаешь: «Зачем ты с ними разговариваешь, какой-то болтологией занимаешься». Иногда нужно просто быть психотерапевтом, уметь выслушать людей и ободрить их. Это для меня новая роль, с которой теперь надо жить.

«Мне всегда хотелось делать что-то хорошее для людей» 
О КАРЬЕРЕ В МОСКВЕ

— Когда вы поступали в вуз, почему выбрали финансы?

— На самом деле, я хотел быть юристом, потому что мне всегда хорошо давались история, обществознание, гуманитарные науки — с ними все было хорошо. Но в какой-то момент, тоже по совету знакомых, я изменил мнение. Тогда финансы казались перспективнее. Я поступал в 2003, это как раз было начало бума всех этих финансовых историй, бурного роста фондового рынка и так далее. И по иронии судьбы, как раз в 2008, когда я закончил вуз, начался международный финансовый кризис.

— Вы с 23 лет на госслужбе. Необычный выбор для молодого человека в Москве — стать чиновником, не поработав предварительно в бизнесе. Кажется, вы как-то сказали, что в бизнесе не проработали ни дня.

— Все-таки это немного лукавство — по поводу «ни дня». Чуть-чуть-то поработал все-таки, но совсем немного. Я сначала работал в компании бизнес-партнера моего отца. Компания торговала мясом, активно из Германии возила, я там работал продажником около года. Потом в спорт ушел — немного тренировал. И уже на излете своей первой учебы пошел в один из московских хедж-фондов. В «Москва-сити» сидел на высоком этаже, в бэк-офисе, общался со всеми управляющими, открыл себе брокерский счет, на нем играл — чтобы написать диплом по этой теме. Но хочу сказать, что общение с топами из хедж-фондов помогают принимать инвестиционные решения, процентов на 20–25 я портфель увеличил за 3–4 месяца. Было очень интересно.

— Почему оставили это все?

— Я, кстати, никогда не задумывался, что бы было, если бы продолжил дело в инвестиционном бизнесе, остался бы где-то в банках. Просто не мое. Мне всегда хотелось делать что-то хорошее для людей. То есть мотивация «давайте сейчас вложим где-нибудь денег, наиграем на бирже, купим шестикомнатный пентхаус в центре города, у нас будет кабриолет или еще что-то» — не та мотивация, которая меня интересует. Мне было интересно созидать, влиять на жизнь, показывать результаты в этом.

— Как начиналась ваша работа на госслужбе в Москве?

— Первые года два-три я работал в Минюсте, приходится-то начинать с самого низа, был специалистом-экспертом. Почему я выбрал Минюст — не знаю. Я жил там рядом, пешком 20 минут от дома идти. Но в Минюсте, конечно, я слишком долго не задержался, ведь я пошел туда в финансы — а это непрофильная для министерства деятельность.

Кстати, много мы поменяли в плане формирования бюджетов, потому что я курировал все ЗАГСы, управления Минюстов по всей стране. Потом я понял, что дорос до определенного потолка, и надо что-то делать. Я тогда прошел все конкурсы на кадровый резерв во все департаменты Министерства юстиции.

Но так получилось, мне сказали, что есть вакансия в Минпромторге, я решил попробовать, пришел к заместителю министра, Виктору Леонидовичу Евтухову. Он начал рассказывать, что курирует внутреннюю торговлю, а есть департамент внешней — и там должность, и зарплата побольше. А я набрался наглости, его прервал и сказал: «Виктор Леонидович, если бы я к вам из-за денег пришел, то вообще бы на госслужбу не подавался». Он так на меня посмотрел, дескать, наглец какой-то, и говорит: «Будешь моим помощником». Я решение в тот же день принял, позвонил, вышел на работу, собственно. Работа у него, кстати, была тяжелая.

Виктор Леонидович меня приучил всегда вчитываться в документы, быстро погружаться в суть дела. Если ты приходишь к руководителю с документом, нужно понимать суть и историю вопроса. Поэтому начинаешь вычитывать, выспрашивать у тех, кто приносит бумаги, в итоге научаешься быстро разбираться во всех подоплеках и контекстах. И в итоге, месяца через 4, Евтухов сказал: «Давай-ка, иди работать в Департамент замом директора».

— Можете объяснить понятным языком, что же вы сделали в двух своих министерствах? Что можно считать вашим наивысшим результатом?

— В Минюсте — автоматизация бюджетного процесса, с учетом того, что я бюджетом занимался. Опять тоже мое любимое опрозрачивание. До того, как я занялся финансированием управлений, в министерстве были сложные, запутанные и непрозрачные процедуры. У меня было не так, у меня бюджет весь был расписан, условно говоря, в ноябре месяце на следующий год, я им в декабре все отдавал, процентов 15 оставлял какого-то резерва, все люди жили, понимали, как они существуют весь год, это все было сделано в автоматическом режиме. В Минюсте эту автоматизацию и считаю своим главным достижением.

— А в Минпромторге?

— Ладно, давайте будем хвалиться, это же мое интервью. Я был одним из авторов протекционистской политики в области госзакупок. В постановлении 656 по запрету госзакупок иностранных автомобилей лично мною каждая буковка, и потом все аналогичные документы идеологически нами были придуманы и продвинуты написана. Только обращу внимание — речь идет именно об автомобилях отечественной сборки, а бренд может быть зарубежным.

Но там были лазейки: закупка ограничена, но есть еще рынок аренды автомобилей. Я руководству говорил, что сделаем сначала так, потом посмотрим, как начнут обходить. Месяца через три, когда начали обходить именно так, как мы предвидели, внесли поправку, чтобы развитие шло.

— А почему вы сразу не сделали так, чтобы закон нельзя было обойти?

— Надо было посмотреть, вдруг мы что-то пропустили. Люди в таких ситуациях обычно сами выдают свои схемы, так и случилось: часть товарищей не через лизинг и аренду пошли, а через то, что закупали в ГУПы какие-нибудь. То есть, через оставление лазеек ты просто начинаешь больше видеть, как вода ищет себе дорогу — и ты понимаешь эти пути, чтобы их перекрывать.

— Про госзакупки понятно. Но это же не все?

— Конечно, нет. На нас была замкнута вся таможенная политика в области промтоваров. Пошлины, запреты, ограничения вывоза, ввоза и так далее, это все было на нас.

Также, я думаю, что наше и мое личное участие в переговорах с Вьетнамом по зоне свободной торговли тоже сыграло одну из решающих ключевых ролей.

— Расскажите, что с Вьетнамом было?

— Мы же с ними 2,5 года работали. Я лично участвовал в переговорах. В итоге автомобили 4 наших компаний могут беспошлинно экспортировать во Вьетнам. Собственно, это был один из элементов экспансионистской экспортной политики нашего автомобилестроения. Вьетнам — первый звоночек, к которому я непосредственно приложил руку.

— Получается, Антон Алиханов с младых ногтей на страже отечественного рынка?

— Кроме шуток, да. Конечно, мы же Минпромторг — это лоббистское, протекционистское ведомство, которое стоит на защите российской промышленности и производителей. В этом смысле у меня не либеральные взгляды: давайте снимем все барьеры и так далее. Либеральные взгляды пропадают, когда начинаешь изучать опыт Европейского Союза и Соединенных Штатов. США просто более умные барьеры ставят, но к ним же не попадешь. Нашу электронику, технику к ним экспортировать невозможно, там столько всяких интересных правил придумают, обоснуют. Поэтому, хочешь инвестиций — строй барьеры.

— Сейчас ваше мнение не изменилось?

— Нет. Конечно, свободная торговля — это хорошо, но если только все начинают с равных стартовых позиций. Однако в современном мире это не так. Поэтому давление развивающихся стран на развитые — это абсолютно правильно. Развитые страны должны предоставлять дополнительные преференции развивающимся. Другое дело, что Россия уже по классификации в развитых странах.

«Мне важно — делать максимум на том месте, в котором оказался» 
О РАБОТЕ НА ПОСТУ ВРИО ГУБЕРНАТОРА И НОВОМ ПУТИНСКОМ ПРИЗЫВЕ

— Если говорить о работе врио губернатора, что вы записали бы себе в достижения?

— Крайне важная вещь — строительство онкоцентра, возрождение нормальной онкологической службы, и вообще здравоохранения. Онкоцентр — это квинтэссенция проблем с некачественным здравоохранением, и мы эту проблему, как я надеюсь, уже решили окончательно. Мы начинаем стройку в этом году, я думаю, что мы ее за два следующих года закончим. Очень надеюсь, в конце 2019 там все уже будет завершено.

— Уверены, что не получится, как с «Храброво»?

— С «Храброво» все хорошо. Понятно, что 2 месяца срыва — не очень приятная новость и вообще это вопрос очень нервный, но давайте скажем честно: там уже практически все готово. 22 июля для приема пассажиров открылось новое крыло. В марте 2018 все будет готово окончательно.

— Итак, онкоцентр и «Храброво» вы назвали. Что еще?

— Во-первых, школа в Гурьевске. В сентябре мы ее будем открывать. Даже не хочу говорить, чего мне стоило получить 750 млн рублей федеральных денег. Это было очень сложно, нервно, малоприятно. Поэтому то, что 1 сентября гурьевская школа откроет двери для учеников — заслуга моя и моей команды.

Во-вторых, ликвидация свалки в поселке им. А. А. Космодемьянского. Александр Владимирович Шендерюк-Жидков просто каждый день звонил замминистра природных ресурсов и экологии России, там проел всю плешь им — но мы таки добились, мы получили деньги на рекультивацию свалки в Косме. Мы закроем вопрос с золоотвалом, вопрос, который десятилетиями никто не мог решить.

В-третьих, мы наводим порядок, условно говоря, во всех вопросах с лесом и янтарем. Многим никогда не будет приятно то, что мы сделали, и что бы мы там ни делали — все равно будет неприятно. Но если сравнивать ситуацию сейчас и два года назад — это небо и земля. Сейчас есть биржа, торгово-сбытовая политика и аукционы… Очень большой путь пройден.

В-четвертых, закон об особом статусе Калининградской области. Понятно, что есть огромное сопротивление во всех ведомствах. Я даже слышал какие-то глупости, что «даже Минпром, откуда Алиханов вышел, не поддерживает его инициативы». Хотя давайте посмотрим: мы пробили, что у нас не будет платиться утильсбор. Закон уже вышел из главного управления и скоро зайдет в Думу. И этот закон — очень серьезный и важный для Калининграда. Думаю, он будет важным результатом для нас, новым началом.

В-пятых, федеральная программа «Безопасные и качественные дороги». Мы не должны были, в принципе, входить под нее, но мы добились — и вошли. А это дополнительные 620 миллионов рублей. И мы уже сейчас видим: дороги делаются. Московский проспект, Калинина, Дзержинка, Емельянова — все будут ремонтировать, приводить в порядок.

В-шестых, я все-таки надеюсь стать губернатором, который закончит эпопею с индустриальными парками. Мы, конечно, увидим настоящие новые предприятия на этих площадках.

Сколько там уже? Шесть? Ну вот в-седьмых, нам удастся решить инфраструктурные вопросы, которые связаны с дорогами: это обход Черняховска, продолжение Приморского кольца. И серьезное улучшение ситуации в городе, потому что, честно говоря, я езжу на Левитана, такое ощущение, что когда прокладывали эти дороги, думали о чем угодно, но не о том, как здесь будут жить и ездить люди. Ты строишь огромный микрорайон, а у тебя на Левитана, если ехать в сторону Емельянова, выезд такой, что я вообще не понимаю, как это можно было проектировать. Я очень буду стараться эту проблему в городе, наконец, решить.

И, собственно говоря, развить туристическое направление. Мы будем уделять этому большое внимание.

— Историю со «стаканом» считаете своей заслугой?

— Да, решение по «стакану», — и вообще попытки навести порядок в архитектуре и застройке — я мог бы назвать в ряду достижений. Если честно, просто не хочу скатываться только в эту историю со стройками. Сколько людей — столько и мнений. Построй тут какой-нибудь небоскреб, половина скажет, какая красота, наконец-то, другая половина будет ругаться. Вкусовщина… Посмотрите, как обсуждается Дом Советов. И по этому поводу постоянно будет какая-то дискуссия. Считаю, губернатор не должен заниматься вкусовщиной.

— Кем вы видите себя через 10 лет?

— Сложный вопрос. Я в этом смысле немного фаталист, я судьбе даю собой немножко управлять. Моя задача — делать на том месте, в котором ты оказался, максимум, выбиваясь из сил, превозмогая себя. А там дальше, судьба тебя сама найдет.

— А Калининградскую область какой вы видите через 10 лет? Ну вот Петербург — культурная столица, Москва — столица, бизнес, деньги, власть, Челябинск — город металлургов, Якутия — алмазы, Крым — туризм, Калининградская область — был рыбный край, а что сейчас? Что будет через 10 лет?

— Мне кажется, это ловушка стереотипа. Надо все соединять в себе. Нужно быть как вода, подстраиваться под ситуацию, принимать ту форму, которая нужна в данный момент. Не все понимают и принимают эту философию.

Но, конечно, я стараюсь сделать так, чтобы мы были ближе к истории с Балтийским Гонконгом, хотя, конечно, у нас слишком много ограничений и дополнительных условий, которые надо преодолевать. Но история с новым законом, собственно нас должна двигать в направлении Балтийского Гонконга.

Потом — развитие туризма. Понятное дело, что здесь не Севастополь с Ялтой, но можно сделать небольшие шаги, я бы даже сказал, бюджетные, чтобы качественно изменить тот же пляжный отдых, не говоря уже о том, чтобы развить нормальную санаторную базу с реабилитационными клиниками.

Или развитие сельского хозяйства. Наша земля в свое время была житницей всей Германии. Нужно идти на экспортные рынки, что многие наши производители уже делают.

Но опять же: когда мы говорим о видении будущего на 10 лет, я понимаю, количество событий или технологий, людей, которые могут вдруг почему-то поменять правила игры, и вообще весь ландшафт. Они могут появиться в любой момент времени, в любых сферах и областях. Например, говоря о росте производительности в сельском хозяйстве, мы должны понимать, что рабочих мест от этого больше на селе не станет, их, скорее всего, станет меньше. Потому что технологии сделают такое количество рабочих рук просто ненужным. Необходимо заранее предвидеть такие эффекты и уже сейчас пытаться работать с ними. И я считаю, этот вызов нам по плечу.

Возьмем условный Правдинск. Мы понимаем, что это аграрная территория, и чтобы они наращивали свою производительность в аграрном секторе, нам нужно придумать, чем занять других людей — ведь рабочие места в сельском хозяйстве не бесконечны. Где выход? Вот он: делаем индустриальную зону рядом с городом, у них все для этого есть. Нужно создать условия людям для открытия собственного дела, небольших предприятий — и они уже обеспечат дополнительные места.

Кроме того, я вижу, что Калининград — земля умных детей, здесь очень качественное школьное образование, надо его дальше развивать и поддерживать. Переводить умных детей в умных студентов, вообще в принципе в интеллектуальную территорию, развивать креативные индустрии. От умных детей — к умному региону.

В Калининградской области очень сильный дух предпринимательства, и я хотел бы видеть область территорией людей свободных, предприимчивых, богатых, чтобы благодаря этому мы формировали совсем другую социальную атмосферу внутри.

— Возвращаясь к теме крутых губернаторов: вы первый молодой врио губернатора путинского призыва, такой путинский сокол, вы как-то общаетесь с другими из этого призыва? Следите друг за другом? Может быть, есть закрытый чат в Telegram, закрытый клуб?

— Нет, закрытого чата в Telegram у нас нет, но мы общаемся, перезваниваемся, нас иногда и собирают на каких-то мероприятиях. Мы, конечно, все друг другу рады, мы понимаем некую свою пока сохраняющуюся общность молодых губернаторов. Там тоже есть такая своя градация, я, например, знаком, общаюсь и Дюминым, и с Мироновым, с условными силовиками, и с Никитиным, с Решетниковым, условными технократами молодыми. В этом смысле себя не пытаюсь делить, приписывать себя к каким-то подразделам внутри этой группы.

Но мне кажется, это такая у Владимира Владимировича политика обновления и прохождения через территориальный, региональный опыт. Потому что полностью понять жизнь страны без нахождения в регионах невозможно. Собственно говоря, это было и в советское время: если человек не проходит опыт муниципальный, региональный, еще какой-то, он не может считаться полноценным управленцем и ему не перейти на более высокие уровни.

— Какие эмоции вы испытываете от того, что вы в новой команде президента?

— Ответственность, и, наверное, определенную гордость за достигнутый результат.

— Вы можете себя назвать человеком Путина?

— Да, несомненно, конечно.

«Моя задача — поломать шаблон так, чтобы люди начали меняться» 
О МИРОВОЗЗРЕНИИ, ЛЮБИМЫХ КНИГАХ И КАЛИНИНГРАДСКОМ МЕНТАЛИТЕТЕ

— Мы уже касались этой темы, когда говорили о вашем детстве в Абхазии, но сейчас хочу спросить напрямую: как вы относитесь к Советскому Союзу? Советское для вас — это что? Чем был Советский Союз, по вашему? Очень много разных смыслов вкладывается в это слово, кто-то говорит с гордостью, кто-то с презрением. Для вас советский опыт — это что?

— Вы знаете, мне кажется, здесь Наталья Нарочницкая, историк, очень точно высказывалась на этот счет: надо рассматривать историю нашего государства в единстве, это наши княжества удельные, потом царская Россия, имперская Россия, советская Россия — все одно. Собственно говоря, понятно, что было и хорошее, и плохое, и гражданская война, гражданские конфликты, репрессии и все такое… Но я не могу сказать, что я за имперское прошлое, но против Советов. Ерунда получилась бы, потому что это та же страна, те же люди, твоя родина.

Поэтому я никакого негатива в термин «советский» не вкладываю, и не могу сказать, что отвергаю советское прошлое или советский опыт. Конечно, нет. Мы в этот период достигли огромных результатов, были лидерами во многих вопросах технологического развития и прогресса, поэтому считаю, что советский опыт должен всегда учитываться, может, где-то развиваться, в каких-томоментах мы его, мне кажется, незаслуженно забываем, пренебрегаем.

— Знаете, разговор о советском прошлом касается нашего отношения к старшему поколению. Я сейчас из разных источников в Калининградской области слышу такой страх от людей старшего и среднего возраста: они боятся, что вы просто в силу возраста хуже понимаете проблемы пожилых, старшего поколения, и будет оказывать меньше внимания. А если эти люди находятся на какой-то маленькой управленческой позиции, они боятся, что их всех поувольняют. Что бы вы могли ми ответить?

— Если я скажу: «Не надо бояться» — это ведь слишком банально будет, да? Мне кажется, я старшее поколение понимаю, все-таки у меня есть бабушка, я понимаю те проблемы, с которыми она сталкивается. У меня, например, мама покупает ей лекарство, и я понимаю, что иногда нет возможности купить лекарство, получить какую-то помощь…

Вопрос социального обслуживания очень важен, и мы, я хочу всех уверить, какой-то безумной оптимизацией, сокращением льгот, заниматься не будем. Другое дело, что их надо, может быть, настраивать чуть точнее, потому что есть более нуждающиеся категории, иногда помощь, просто бьем по площадям, а надо работать точечно. В этом смысле, старшего поколения по моему поводу никаких переживаний быть не должно.

А что касается, команды «молодых технократов», как нас называют — это все-таки штамп. У меня в команде люди уже и к 40, и за 40, и за 50. Нет такого, что мы просто набираем выпускников ВУЗов на управленческие должности. Я четко понимаю, что нам в любом случае надо опираться на опыт, знание, мудрость наших старших товарищей, старшего поколения — и мы это делаем.

— Вы прожили здесь почти 2 года. Чувствуете себя калининградцем? Обижаетесь, когда ругают Калининград? Вы чувствуете, что как-то срослись с Калининградской областью?

— Конечно. Я себя постоянно ловлю на мысли: еду по области, смотрю и думаю — какая же красивая у нас область, какой красивый регион, сколько всего можно сделать, в этом смысле какая-то внутренняя гордость и связь с этой землей у меня появилась. Конечно, когда где-то нас начинают ругать, я обижаюсь, сразу вступаю в полемику и пытаюсь отбиваться. Когда, условно, в Минфине говорят: «Да, что у вас там! Вы там… У вас льгот куча, вы ничего не делаете». Я говорю: «Послушайте», меня тоже этот раздражает подход такой: «Вам и так уже все дано, уже всех достали», я сразу закипаю от этого.

— Приезжая в Москву, вы себя чувствуете скорее москвичом или калининградцем?

— Сложный вопрос. Москвичом я себя уже точно не ощущаю. Когда приезжаю в Москву в командировку, нет ощущения, что приехал домой.

— Существует ли, по вашему мнению, некий калининградский менталитет?

— Мне кажется, он у всех регионов свой. Но говорить о том, что он какой-то супер-уникальный — я не вижу этого. Понятно, что есть нюансы — тот же предпринимательский дух, он какой-то тут свой, потому что здесь люди проходили борьбу за льготы, борьбу за рынки, решали свои специфические проблемы, но говорить, что все это определяет менталитет… Все-таки у нас единое информационное пространство. Мы живем вместе с Россией, и говорить, что мы тут все из себя отдельные, ни на кого не похожие кентавры — глупость. Калининградская область — часть России и будет жить только вместе с Россией, здесь моя позиция твердая.

— Какие качества вы больше всего цените в человеке, и наоборот, чего никогда не сможете простить?

— Честность, смелость, умение сострадать и слушать людей.

— Чего не сможете простить?

— Я не люблю обман, наверное, как и все. Не люблю людей, которые еще пытаются как-то вилять, когда их выводишь на чистую воду. Люблю четкость.

— Что такое настоящее мужское поведение?

— Умение отвечать за свои слова, за свои действия, если нужно, то умение признавать свою вину, не бояться этого.

— Может ли женщина стать губернатором Калининградской области?

— Конечно. Я вообще не вижу каких-то особых отличий между мужчиной и женщиной с точки зрения управления. Мне кажется, это был бы очень хороший опыт. Регионы, которые возглавляют сейчас женщины — Комарова, Ковтун, Орлова — далеко не последние в стране, хорошо и динамично развиваются, там есть свои проблемы, но у них все, в принципе, получается, и народ доволен.

— И когда вы нанимаете людей на работу, вам это не важно: мужчина, женщина?

— Вы посмотрите на гендерный состав правительства нашего. Он в гендерном плане очень сбалансированный. Мы уже перевыполнили все рекомендации ООН с точки зрения гендерного равенства.

— Есть у вас любимый герой массовой культуры, кино, литературы, если сейчас нет, то, может быть, из прошлых лет вспомните?

— В детстве у меня были иллюстрированные красивые книги с греческими мифами — и любимым героем был Геракл, а если из исторических персон, то царь Леонид. Умный правитель, с учетом маневра, который он придумал. Не прятался за спины своих подчиненных или поданных, не боялся замарать руки какой-то грязью, не боялся работы.

— Не чувствуете вы себя здесь, в Калининградской области, как царь Леонид?

— Нет, не чувствую. Мне кажется, что за моей спиной гораздо больше людей, чем 300 спартанцев. Мы уже большую часть людей вдохновили, чтобы они шли за нами, с нами воевала. А наша задача — правильно этим вдохновением управиться. У нас нет задачи сидеть тихо в болотце. Наша задача, скорее, привести сюда пару тысяч цапель, которые не будут лягушкам давать расслабиться, чтобы из болота мы превратились все-таки в какое-то красивое, чистое озеро, как Виштынецкое.

— Что вы читаете, есть ли у вас время читать?

— Да, есть время, я прочитал недавно «От хорошего к великому». Герман Греф подарил книгу Кови «Семь навыков высокоэффективных людей». На полке стоит Томас Пикетти — «Капитал в XXI веке» — но никак не могу начать. В основном, читаю в самолете, художественную литературу читаю тоже. Из последних, что меня впечатлили «Теллурия» Сорокина, «Смотритель» Пелевина, «Тобол» Иванова прочел — первую его часть, сейчас в сентябре должна выйти вторая.

— Чем «Теллурия» понравилась?

— «Теллурия» — книга провидческая. Сорокин многое предсказал из того, что потом случилось. И как это часто бывает у Сорокина — сатира очень едкая и умная.

— Разве Сорокин что-то предсказал?

— Конечно! Например, исламский экстремизм — там, помните, было нападение на Кельн, просто один в один. И эти конфликты с возникновением новых малых республик — вполне себе попал в цель Сорокин.

— А «Смотритель»?

— «Смотритель» и вообще Пелевин мне очень нравятся, но по-другому. У него бывают очень точные и красивые формулировки и описания. Было описание того, как работают айфоны, некромантия эта, как это написано, я сейчас даже повторить не могу каких-то оборотов, просто чума.

— То есть, новый взгляд на реальность получается.

— Да, да, да. Но он такой метафизический, но и плюс эти фразочки по поводу позы ума. Мы с вами, пока беседуем, поменяли позы уже раз 20, потому что человек не может сидеть в одной позе, тело затекает. Так и с головой: человек не может быть либералом или коммунистом всю жизнь, ему надо в мозгу что-то менять. А если он не меняет, скорее всего, в мозгу у него там совсем атрофировалось и затекло, поэтому невозможно оставаться кем-то одним все время, это опять же к вопросу о философии воды.

— По вашим ощущениям, вокруг больше людей, у которых все затекло или наоборот?

— Моя задача — поломать шаблон так, чтобы люди начали меняться, шевелиться.

— Где сейчас реальные инструменты для изменения жизни в России? Если бы вы давали совет молодому человеку, который сейчас собирается поступать, куда ему идти? Тоже финансы и кредит, как вы? Биотехнологии? Программирование?

— Мне кажется, хорошее физико-математическое образование никому еще не вредило. Это люди, которые системно мыслят. Например, Андрей Владимирович Романов, МИФИшник, занимается при этом сельским хозяйством. Но тот образ мышления хорошо формирует системность, поэтому те же айтишники, собственно говоря, из физматов. Если говорить честно, если я бы я хотел быть финансистом, то не надо было поступать на «Финансы и кредит». Нужно было идти в физ-мат.

— Что вы думаете о молодых людях, которые сейчас выходят периодически протестовать на площадях, потому что хотят перемен? Кто-то биотехнологиями занимается, кто-то программированием занимается, а кто-то на площадях протестует?

— Протестующие на площадях могут заниматься и биотехнологиями, и IT. Я нормально отношусь к той активности, которую они проявляют. Другое дело, что меня спросили недавно о том что: «Почему вы не вышли?». Слушайте, если губернатор будет ходить по кругу и протестовать против коррупции, это будет совсем шиза, в том смысле, что его работа немножко в другом: в увольнениях, посадках, выстраивании систем, которые не позволяют этой коррупцией заниматься, чем я, собственно говоря, и занимаюсь. Поэтому меня агитировать против коррупции не надо, я сам, кого хочешь, сагитирую.

— Чего вы хотите добиться в итоге? Есть у вас критерии собственной успешности? KPI Антона Алиханова?

— Я скажу, чего я хочу добиться за 10 лет в качестве губернатора Калининградской области (а я хотел бы, чтобы это было 10 лет). Я хочу, чтобы, прогуливаясь с внуком, я мог говорить: «Внук, это делали мы. Здесь так красиво, это твой дедушка придумал, реализовал», не знаю, огромную развязку, поставил памятник, или восстановил Дом Советов, сделал велодорожку на Куршской косе. Я хочу сделать так, чтобы Калининградская область преобразилась, и я был причастным к этому преображению, к этим изменениям. Хочу стать строителем нового.

20170331 sputnik 0002017

Другие статьи

  

gerb Kaliningrad Общественная приемная Губернатора Калининградской области в городе Немане работает по средам с 10.00 до 13.00 час. по адресу: г. Неман, улица Советская дом 20а.

  


 obyvlenie

Информируем о принятии от населения обращений по фактам вырубок древесины в Правительстве Калининградской области по телефону "горячей линии" 8(4012) 93-56-93.


 

edv 5000rub 400x240

Наши партнёры

 

Правительство Калининградской области

 

Официальный сайт для размещения информации о торгах

Портал персональных данных

port gos uslug

Управление Федеральной налоговой службы Калининградской области

Министерство социальной политики

dk neman

zhit vmeste 240x400 

kal-torgprom-palata

sl kontrakt-banner

turizm

kcson neman

ocenka 2017 260x87

f-kadastr-prf

 HotLog

statistika sputnik